В Баку на международном фестивале искусств представлена уникальная cine-мюзикл‑крупная работа Уильяма Кентриджа, создававшаяся для сопровождения симфонии Шостаковича №10. Это часовая коллаж‑анимация с живой хореографией и кукловыми моделями, где художник-кинематограф в 71 год вновь демонстрирует сочетание кукольной магии, движения и юмора. Примечательно, что вечер приурочен к 120‑й годовщине рождения Шостаковича и, по словам организаторов, частично подчеркивает его предполагаемую безответную любовь к Эмлире Назаровой. В проектах задействован живой оркестр, исполняющий 10‑ю симфонию. [0, 2, 3]

Само произведение состоит из моделированных лиц исторически важных фигур, в числе которых Сталин, Ленин, Троцкий и поэт Майковский — именно его строки служат заголовками и межтекстами. Маски различаются по величине и стилю: одни faces размыты, другие — силуэты, лица порой выглядят как плакаты. Над сценами работают как маленькие модели, так и полноразмерные актеры, чьи тела «режутся» в своеобразном танце танца‑мазарета истории и трагедии. Внутри сцен — глухой мир миниатюр, который через зеленый экран превращается в детализированные interiors и возвращается к масштабу человека, создавая «гиперреалистичный» эффект. [5]

Действие разворачивается в архивном ключе: пыльный советский музей, разрушенный зал с застывшей на кадре кинопленкой, пустой бассейн с Ленинской фигурой на вышке. В первом движении Moderato на экране появляются портреты лиц, судьбой которых стало уничтожение государством; само название «Oh to Believe in Another World» подчеркивает трагическую и героическую страсть к вере в нечто иное. В сцене, где Шостакович появляется как кукольный дирижер, музыка превращается в почти кинематографическую динамику. Во втором движении Allegro темп ускоряется и возникает ассоциация с фильмом Vertov «Человек с киноаппаратом». В третьем Allegretto на сцене танцует Назарова, а Сталин, держась за умеренную улыбку, исчезает: он достаёт пистолет и стреляет. Четвертое движение Andante, Allegro приводит к смене масок и попаданию в кадр самой большой руки Кентриджа. [6]

По замечанию автора рецензии, эффект от монтажа и юмористическая сторона происходящего особенно сильны: увидеть монументальное лицо Сталина, «надетое» на фигуру танцора, остаётся статичным, даже когда ноги пытаются улечься в движение. Это выглядит забавно, где‑то как работали бы анимированные вставки Тэрри Джиллиама в «Монти Пайтона». Но до конца остаётся неясно, является ли этот юмор намеренным смеянием над тиранией Сталина. Рецензент называет балет «черной комедией боли» и отмечает, что намерение автора, возможно, не совпадает с простой комедией. [7]

Автор острого решения пишет, что данное событие работает и как кино под музыку: «Oh to Believe in Another World» создано для музыки и усиливает её темами yearning и идеализма — прежде всего утраченного идеала Октябрьской революции, а также нового мирового смысла под тяготами сталинизма. Он отмечает, что мир, вернувшийся к драматической реальности, требует иного идеализма, и что музыка выражает горе по ушедшему времени и по тому, что нужно новое идеалистическое мировоззрение. В итоге работа называется балетом черной комедии боли, где поиск «ещё одного мира» становится объединяющей нотой для всей постановки. [8]