Новая книга Уильяма Пэттигрю, Britain’s Slave Traders: A Forgotten History, добавляет глубину и размерность к нашему пониманию того, насколько укоренённой и значимой была роль Великобритании в трансатлантической работорговле. В работе подчёркнуто, что компенсации тем, кто имел финансовый интерес в собственности рабов на момент отмены рабства в 1834 году, достигли £20 млн — сумма, которая при оценках 2019 года может быть эквивалентна примерно £17 млрд и составлять около 40% всех государственных расходов 1834 года. Эта

Ранее освещённое исследование Legacies of British Slavery подчёркивало, что многие слои британского общества извлекали выгоду из рабства, а последующее расширение выплаты компенсаций усилило эти финансовые цепи. Новое исследование возвращает взгляд к началу трансатлантической работорговли и до конца XVIII века показывает, как её «щупальца» проникали в экономику и общество. Экономическое влияние за весь этот период нельзя недооценивать: как отмечает Пэттигрю, рабство стало тем «семенным финансированием» индустриальной революции. Потоки доходов из карибских сахарных плантаций обеспечивали капиталовые излишки, которые направлялись на финансирование новых отраслей через расширение банковской системы, а также на личное богатство. За счёт защиты этих активов, по его словам, развивался британский флот и его контроль над морями.

До американской независимости в 1776 году колонисты, опиравшиеся на рабов на плантациях хлопка и кофе, были британскими поселенцами, платившими налоги в казну. В XIX веке выплаты компенсаций вкладывались в новые железные дороги, банковское дело и финансирование поместий и искусства. В совокупности можно утверждать, что именно рабство, возможно, сделало Британию «колыбелью» промышленной революции.

Профессор Emeritus Кити, авторитетный участник обсуждения, подчёркивает, что Пэттигрю прав в том, что рабство не было приложением к британской истории. Однако встаёт вопрос о классе: Британия никогда не была единым социальным актором. Владеющие капиталом фермеры, торговцы и инвесторы имели радикально иные связи с рабством по сравнению с растущим пролетариатом хлопкообработки на мануфактурах, чьё труд дал импульс превращению рабовладельческого хлопка в товары.

Опасность состоит в том, что утверждение «мы все связаны» может скрывать асимметрию в распределении богатства между теми, кто владел капиталом, и теми, кто имел только труд и получал заработную плату. Вопрос не только в том, как рабство формировало Британию, но и в том, как её богатство входило в развивающуюся капиталистическую экономику и распределялось через крайне неравные классовые отношения.

В журнальной заметке указывается, что находки проекта Register of British Slave Traders подтверждают давно известное: западная мысль о «демократии» и «просвещённости» должна быть переосмыслена в контексте истории рабства и гнёта. Автор подчеркивает, что мировая история демонстрирует противоречия: первая демократия — Древняя Греция — держалась на рабстве и империальном костюме Delian League, а современные цивилизационные заявления часто противоречат прошлому.

Профессор Пуртон замечает, что по мере того как рабство было ликвидировано, в Англии формировались законы о малоимущих: работающие в опале слои общества жили в условиях workhouse, и различия между достойными и недостойными получателями благотворительной помощи сохранялись, формируя современные установки о чужих и своих, о иммигрантах и коренном населении.