Три года спустя после страшного 7 октября в Израиле до сих пор обсуждают, как жить дальше после нападений ХАМАС на kibbutzim, приграничные города, военные базы и музыкальные фестивали. По данным издания, в ходе тех событий погибло 1 209 человек, большинство из них — гражданские, включая 36 детей; более чем четверть жителей маленьких общин стали жертвами или пленниками. Одновременно 251 человек вывезли в Газу, и эти цифры остаются ключевым контекстом для тех, кто пытается понять, как страна оглядывается на ту ночь и что случилось после неё. В жизни Нир Оз, как и в судьбах многих других общин, переплелись разрушение, память и попытки вернуться к нормальности. [4,5]

Истории личной памяти — словно нескончаемая цепочка воспоминаний. Так, Keith Siegel переживал 484 дня в плену в Газе: он помнил каждое место содержания, даты перевода и каждый акт издевательств, чтобы при освобождении иметь возможность вспомнить правдивые детали и возможно помочь другим. По возвращении тело свободно, однако память не отпускает: он живёт в «двойной жизни», частично в Израиле, частично в Газе в мыслях и воспоминаниях. Рядом с ним — его жена Авива, которая тоже пережила плен и сейчас ведёт свой путь восстановления. [1,2,3]

Память и разрушение напрямую переплетаются на кибуто Нир Оз, где две линии свежих могил и место похорон — шефский символ той ночи: семья из пяти человек похоронена в одном месте, рядом выросла садовая полянка для бабушек и дедушек. Здесь на фоне обрушившихся домов и сожжённых построек идут разговоры о будущем: некоторые хотят сохранить дома как памятники, другие — вернуть живую общину; многие хотят и того, и другого, но решение остаётся трудным и спорным. В Нир Оз погибло 47 человек, 76 человек были вывезены в Газу, включая Шири Бибас с её 10-месячным Кфиром и четырёхлетним Ариэлем — это часть боли, разделяющей новое и старое поколение общины. [6,12]

Сейчас идут долгие дебаты о том, как строить новую общину, не разрушив память о погибших и пострадавших. Один из хранителей памяти, Шломо Марглит, объясняет, что у местной ремесленной и remembrance-работы нет простого «правильно» или «неправильно» решения: возможно устроить сад-мемориал на границе кибуца, возможно — сохранить некоторые дома как памятники, возможно — что-то объединяющее и то, и другое. В целом община пытается найти баланс между возвращением к жизни и сохранением свидетельств той ночи, когда киббуц был захвачен, и жители погибали и исчезали. [16,21,22,23]

Внутри семей переживших и среди тех, кто всё ещё ищет смысл, усиливается чувство боли — особенно перед близящейся годовщиной. Авива Сигел рассказывает, что после начала кампании по освобождению заложников ей было трудно сосредоточиться на выборах; её муж Keith называет необходимость независного расследования событий 7 октября, чтобы не повторилось подобное, и чтобы можно было понять, как не допустить повторения. Авива пишет о травме как о терапии и даже как о окуплении, и подчеркивает, что шрамы не исчезнут: «когда я вижу, как внук боится ночного похищения, сердце разрывается»; она также опубликовала книгу Survived to Tell, чтобы дети могли понять пережитое и чтобы другие заключённые могли прочитать истории. [27,31,33,28]

Политический контекст вокруг годовщины усиливает напряжение: обсуждают ответственность за гибель людей и ведение войны после атак. Противники პრემიერ-министра Нетаньяху указывают на риск недовольства и на то, что независимая комиссия по расследованию событий может быть необходима; однако Нетаньяху настаивает на боях и отказывается от такой комиссии, что вызывает резкую критику и споры, в которых возраст и личная утрата мало что меняют. В то же время публикуются всплески событий — выступления и акции протеста у официальной помпояни пары лиц, обвиняющих Нетаньяху в незащите граждан и ненадлежащем управлении ситуацией. Война в ответ на 7 октября унесла жизни более 74 тысяч палестинцев и продолжает влиять на внутреннюю политику Израиля и на восприятие того, как жить здесь с палестинцами. [14,36,39,41,42,46,47,45]