95 лет прошло с выхода оригинального фильма Фрэнкенштейн Джеймса Уэла, но он до сих пор остаётся узнаваемым благодаря образу Бориса Карлоффа и кульминационной сцене у озера. В преддверии выступления оркестра Royal Philharmonic Orchestra под управлением Майкла Шапиро в Cadogan Hall Лондон предоставляет зрителям не просто киносеанс, а слияние картинки и музыки в единой художественной экспрессии. «Фильм и музыка вместе — и зрители забывают, что я там есть», — говорит композитор, чьи музыкальные нарративы позволяют сдвинуть акценты на то, что уже видно на экране. Эти слова отражают замысел: музыка должна поддержать, подчеркнуть развитие существа и его изменяющуюся психологию на протяжении сюжета.

Дочь Бориса Карлоффа, Сара Карлофф, прибудет в Лондон, чтобы поделиться воспоминаниями о своём отце и обсудить, как «Франкенштейн» стал одной из самых известных картин в истории хорроров. Сара родилась в 1938 году и долгое время не могла посмотреть фильм: строгая школа не одобряла страшилки. Она рассказала, что в первый раз увидела его в возрасте 19 лет и воспринимала ленту как продуманную и значимую работу, а не как чистый ужас. Ее отношение подчёркивает, что отец видел в фильме не столько страшное, сколько гуманистическое направление — «размышлял над тем, кто виноват и кто жертва».

Сам фильм ставит вопрос, как отчасти британские таланты помогли создать «Франкенштейна» в рамках американо-британской кооперации Universal. Это произведение Джеймса Уэла стало вторым в серии ужасов студии после Дракулы, при этом сюжет основывался на романе Мэри Шелли и демонстрирует творческий подход к кинематографическому образу монстра, где главные акценты — свет и тень, выразительность и эмоциональная глубина персонажей. Критики того времени в Великобритании встречали фильм в основном скепсисом и даже обмороками — и лишь Нью-Йоркская премьера позволила понять, что зрительская реакция сложна и многогранна.

По словам Майкла Шапиро, музыка не просто дополняет визуальную часть, она «изменяет» восприятие фильма: темп и тон меняются по мере развития существа, а в конечном счёте музыка становится неотъемлемой частью художественного выражения — «одна музыкальная форма, одно художественное впечатление». Своей работой он стремится подчеркнуть, что картина «вдруг выпрыгивает» на экран так, как это не происходило раньше.

Сама Сара Карлофф отмечает, что отец рассматривал фильмы как более страшные, чем просто «ужасы» — он верил в то, что фильмы ужасов часто полагаются на кровь и жестокость, в то время как триллеры заставляют зрителя использовать воображение. Она указывает на то, что фильм остаётся актуальным и поднимает вопросы ответственности, вины и наказания, что перекликается с современными дискуссиями об этике технологий.

Помимо этого, фигура Бориса Карлоффа, его карьерный путь и возвращение в Великобританию в 1950-х, а также нынешний статус Благотворительного фонда Бориса Карлоффа, поддерживающего молодых исполнителей и виды спорта, закрепляют контекст проекта как часть культурной памяти и продолжения творческой империалы.