Палестинский кинорежиссёр Камаль Альджарафи обращается к архивам, чтобы создать коллажный фильм, который объединяет разрушенные дома, пытки и тела — и на смену сухим хроникальным изображениям приходит человеческая перспектива через поэтические тексты палестинских авторов. Само слово «fidai» в арабском языке обозначает готовность к самопожертвованию во имя общего дела; в фильме это понятие служит точкой опоры для восстания образов и противостояния пропаганде и стиранию истории. Фильм опирается на материалы, ранее хранившиеся в Палестинском исследовательском центре в Бейруте, чья судьба после вторжения израильских войск в 1982 году остаётся спорной. Таковы вводные сигналы картины о её намерении показать не только факт, но и контекст подавления архива.

Заводные кадры сняты по большей части на архивном материале, который Carry‑на архиве — он носит следы политического подавления: по причине затруднённого доступа их качество часто тянется к царапинам, зернистости и пикселям. Монтаж создаёт непрерывность не через хронологию, а через повторяющиеся образы — разрушенные дома, терроризированные дети и тела палестинцев, погибших под давлением оккупационных сил. Эти эффекты говорят о насилии, которое палестинцы переживали десятилетиями, даже если сама временная последовательность не следует традиционной линейке.

Фильм выходит за рамки простой компиляции: часть кадров сопровождается искажёнными надписями, которыми израильские власти помечали архивные ленты. Альджарафи зачеркивает эти маркеры красной краской, заменяя их фрагментами поэзии палестинских авторов — напримерGhassan Kanafani, чьи строки возвращают сообществу ощущение человечности в прошлые образы. Так через репертуар художественных приёмов лента становится не только ремиксом прошлого, но и попыткой освободить архив хотя бы на мгновение от чужого контроля.

Таким образом «Фидай» предстает как вмешательство в историю: через эстетику редактирования, перекраску надписей и поэтическую подпитку фильм стремится дать зрителю другой доступ к палестинскому опыту, который долгое время оставался под гнётом пропаганды и исторической стираемости. Хотя освобождение архива выглядит как временный эффект, картина утверждает, что даже ограниченная репертуарная реконструкция может преобразить подавляемый архив в произведение искусства и вызывать новые понимания прошлого.